После многолюдья наших курортных побережий южный берег Азовского моря может показаться пустынным. Только белые хатки небольших поселков, окаймленные садами и виноградниками, жмутся ближе к воде. И в любом из них найдешь приметы, связанные с романтической профессией рыбака: хлюпающую на ветру полосатую тельняшку, вяленого судака под чердачной застрехой, дворового пса, спасающегося от полуденного зноя в порожней бочке из под хамсы, и даже в двери дощатого туалета хозяйственно врезанное оконце от судового иллюминатора.

Я попал в эти края, когда в Подмосковье еще белели снега и сердито хватал за уши утренний морозец. А здесь уже вовсю цвела алыча и безумствовали соловьи…

Собирался я ненадолго, а получилось так, что прожил семь месяцев около самого моря, где жар ослепительного солнца смягчают легкие струи бриза, среди экзотической для меня, северянина, южной природы и смуглолицых, медлительных, упрямых и отважных азовских рыбаков.

Мне полюбились спокойные разливы лимана, узкие, заросшие камышом ерики, где на легком досщанике пробираешься словно в джунглях, где редки ружейные выстрелы и, наверно, поэтому еще густы утиные стаи, где в затишье залива тревожно ходят камыши от толчков жирующего сазана, где вдруг выпрыгнет наполовину из воды трехпудовый осетр, из гущины плавней заслышится кукование кукушки; а причалив к необитаемому берегу, подивишься обилию черепах, не спеша ковыляющих между кочками… И все это в каких-нибудь пятидесяти километрах от скученности и сутолоки Анапы!

Я вдоволь натешил рыбачью душеньку, еще с весны навялив корзину некрупной таранки. Случалось мне ловить и прыткую изогнутую чехонь, и стремительного желтобрюхого сазана, и озорного жереха, и усатого, с широченной пастью соменка. Прилежно избороздил я на крохотной плоскодонке ближнюю к морю часть длинного и широкого Ахтанизовского лимана.

А вот рыбачить в море не приходилось. В море я только купался да загорал на его малолюдных пляжах. Я наблюдал, как по зеленоватому простору, сверкая полированными боками, ходит черный веселый дельфин. Восхищался величественными закатами, когда пунцовый шар солнца сваливается за морской горизонт. Вставал среди ночи, чтобы полюбоваться колдовским блеском прибоя, когда море «горит». С наслаждением вдыхал его целебные, бодрящие запахи. Но на дальнейшее сближение не шел. Говоря откровенно, я чувствовал к морю какую-то опасливую почтительность. Чаще всего оно находилось в беспокойстве, волновалось, шумело, и сварливые волны ставили чуть не на попа лодки смельчаков, споривших с его разгулом.

Расширяя круг знакомств, я довольно близко сошелся с одним из местных уроженцев — потомственным рыбаком, матросом, судомехаником, капитаном. Каких только профессий не перепробовал в своей трудовой жизни этот бывалый морской волк! Петро, так его звали, не так давно вышел на пенсию, но «списывать» себя на берег не собирался. Только на смену всяким сетям, неводам и драгам к нему пришла спортивная снасть, а с нею и одержимость истинного болельщика.

Так я разыскал родственную душу.

Был Петро коренаст, с крупными чертами лица, с большими, навыкате, серыми глазами. Говорил натужно, напирая на твердые согласные. Впрочем, он был немногословен. Он напоминал старого пирата из повестей Стивенсона. Даже голову, когда выходил в море, Петро повязывал красным, изрядно выгоревшим платком, еще больше утверждая меня в правильности сравнения.

Невдалеке от поселка, где мы жили, из лимана вытекала узкая и быстрая протока — гирло. В море, как известно, вода соленая, а гирло несло кубанскую пресную или, как ее здесь называют, сладкую воду. Граница между соленой и сладкой водой была отлично видна, если посмотреть на морской простор с высокого обрывистого берега. И еще была примета-на слиянии этих вод всегда кружились большие стаи чаек.

Как только море относительно стихало, Петро немедленно выходил к этой границе. И всегда возвращался с богатым уловом.

На своей посудине мне и в голову не приходило последовать примеру Петро. Чуть прибавит ветерок, а ведь в море это случается внезапно, в два счета сорвет с якоря и унесет в морской шабаш. Жди, пока приволокут на спасательном катере… Хорошо еще, если приволокут! А вот Петро владел лучшей байдой в поселке: устойчивой, вместительной. И волны не боялся. Надо было видеть, как артистически он проходил бугную линию прибоя!

Но о совместной рыбалке Петро что-то не заикался и к себе в байду не приглашал. Возможно, он не был высокого мнения о моих мореходных качествах. А у меня что дальше, то сильнее начинало сосать под ложечкой при виде судаков, которых он вывешивал вялить на своем дворике.

Все же в одно прекрасное утро он многозначительно стукнул в мое окошко. А спустя немного, мы взяли направление на дальний птичий гомон. Еще с вечера задула «низовка» — слабый южный ветер, и сладкая вода ушла много мористее обычного, что предвещало, по словам Петро, удачный улов.

Сознаюсь, с непривычки меня здорово качало, а когда мы бросили якорь — цепкого двухрогого «адмирала» — и веревка, привязанная за кормовое кольцо, завибрировала от напряжения, показалось, что качка еще усилилась. Впрочем, поклевки начались немедленно. Жадно брал не крупный судачок — подсулок.



В море обычно ловят на спиннинг. Только вместо блесны привязывают груз, а чуть выше прикрепляют один над другим несколько поводков с крючками, наживляя их кусочками жесткого, словно проволока, зеленого лиманного червяка. Забрасывают такую снасть подальше, а потом ведут около дна, слегка подергивая удилищем и не спеша подматывая лесу.

Судачья поклевка, я бы сказал, не из очень волнующих. Зависнет судачишка на крючке цепкой бульдожьей хваткой и тянется, будто пучок травы. Разве что уж совсем около лодки трепыхнется риск-другой… «Этаких, пожалуй, и в лимане можно наловить,— мысленно резонерствовал я.— И без хлопот. И лодка не плясала бы под тобой как хмельная!»

Но вдруг после одного из забросов я ощутил очень резкую поклевку, после чего лесу сильно потянуло влево. Дергая шнур, кидаясь из стороны в сторону, рыба отчаянно сопротивлялась… На судака не похоже! Все же я благополучно справился с ней и, вытащив, удивился. Серебристая, темноспинная, не так уж была она велика — граммов, наверно, на пятьсот. Но представилась она мне какой-то на редкость плотной, сбитой, словно литой… Таранка — не таранка! Голавль — не голавль!..

— Что за диковина? — обернулся я к Петро.

— Так то ж рыбчик! — воскликнул он, изменив обычной невозмутимости.— Бачите? Так то ж наш замечательный кубанский рыбчик!

В глазах его мелькали искорки неподдельного восхищения.

А спустя минуту после этого краткого диалога, второй рыбец бешено закувыркался по дну лодки… За ним третий, четвертый…

Нам действительно подвалило сумасшедшее рыбацкое счастье. Мы попали на жирующий косяк крупного кубанского рыбца.

Это был большой косяк! Посудите сами: в какую сторону не забросишь — поклевка! Вот когда я забыл про качку и все мои опасения рассеялись как дым. Больше я не боялся этого замечательного Азовского моря. Я находился с ним на дружеской ноге… Разве тут до качки, если вновь и вновь тяжко гнется конец удилища и виток за витком туго ложится леса между стенками катушки?..

Я так и не видел, как это произошло. Вернее, всего один из шальных «девятых валов» тряхнул нашу байду резче, чем те, к которым мы уже притерпелись. В тот же миг, когда нос лодки вместе с Петро взлетел вверх, послышалось какое-то шипение и, обернувшись, я увидел закатившиеся белки глаз своего спутника. Удилище его валялось в лодке, а он сам отчаянно тряс кистью левой руки. Еще ничего не понимая, я придвинулся ближе и ахнул… Крючок! Судачий коварный крючок «десятка» глубоко впился в мякоть ладони под большим пальцем.

— Рви! — прохрипел Петро, передавая мне плоскогубцы.— Рви!

Легко сказать — рви! Этот окаянный крючок впился словно клещ. Одно ушко торчало. Я крепко обжал его плоскогубцами, потянул… Черта с два! Петро завел белки еще больше. Из-под его пиратского платка катились крупные капли пота.

— Нет, Петро! — сказал я.— Как хочешь, больше не могу! Тут хирург нужен. Поехали в медпункт!

— Да ты шо?! — вдруг устремил на меня Петро свои побелевшие от боли глаза.— Хотишь, шоб я от этого рыбчика на берег подался?

Он отвернул полу клетчатой ковбойки, впился в нее зубами и, с треском рванув, отхватил длинную ленту.

— Вяжи крепче! — приказал он.

Я плотно перетянул ему руку чуть выше кисти.

Часа два мы еще ловили рыбчика. Несмотря на все просьбы и уговоры, Петро продолжал как ни в чем не бывало закидывать снасть.

И, только убедившись, что косяк отошел, мы снялись с якоря.

По счастью, все окончилось благополучно. Станичный фельдшер, порядочно распахав кусок Петровой ладони, извлек крючок, а мощная доза противостолбнячной сыворотки предохранила рыбака от заражения.

— Заживет, як на животине! — пряча улыбку, сообщил Петро на другой день, когда я пришел справиться о его самочувствии.

Он стоял на коленях у врытой в землю бочки и вынимал оттуда здоровой рукой пластованных, просолившихся за ночь рыбчиков. Жена помогала: она вывешивала рыбу на ветерке, в тени густой, раскидистой шелковицы. Вместе с остатками рассола из полупрозрачных тушек сочились янтарные капли жира…

Так что же это за рыбчик, из-за которого мой мужественный друг Петро претерпел столько мучений, продемонстрировав свой поистине «азовский» характер?

Рыбец — полупроходная рыба, составляющая добрую старую славу реки Кубань и прибрежных районов Азовского моря. Стада ее бродят летом около устьев кубанских гирл, а к осени подаются вверх по реке.

Поэтому в октябре — ноябре речные берега плотно заселяются удильщиками.

Принадлежит рыбец к одной из самых деликатесных отечественных рыб. Местные жители, понимающие толк в дарах Азовского моря, ценят его ничуть не меньше красной рыбы: белуги, севрюги, осетра. Испробовав свежевяленого рыбца, самый что ни на есть гурман долго не забудет его нежного тающего вкуса, также как рыболов — сильной, резкой, настоящей «спортивной» поклевки…

Читайте также

P.S. Как вам статья? Советую Подписаться на обновления блога по Email, чтобы не пропустить новые интересные материалы!

Опубликовано: Октябрь 12th, 2012. Рубрики: Рыбьи дорожки
Оставить комментарий
Комментарий